Если сказать пафосно, то изучала феномен творчества и креативности.
Если непафосно, то читала хорошие книжки, например биографию Дягилева и книгу Рика Рубина про творчество, ходила на выставку «Архетипы авангарда» в Третьяковке и смотрела с мужем ролики про историю музыки. И как-то под бокал кремана решила написать об этом статью.
Это не ретроспектива. Это моё микронаблюдение креативности как феномена.
Что такого делает условный творец, что приговором ему становится вечная актуальность.
Тезис первый.
Креативность — это не вдохновение, а дикая, осатанелая сборка контекстов.
Например, Дягилев сам не был гениальным танцором или художником. Зато он был гениальным организатором и дирижёром хаоса. Он брал фольклор («Жар-птица»), клал на него партитуру молодого и дерзкого Стравинского («Весна священная», которую поначалу никто не хотел воспринимать всерьёз), оборачивал всё в декорации Головина или Бакста и отдавал на растерзание гению Нижинскому, который танцевал так, будто сломал все кости и не знает слова «гравитация».
Это был взлом кодов. Они брали русскую архаику, пропускали её через фильтр европейского модерна и получали культурную бомбу.
Креативность здесь — алхимия на стыке нестыкуемого.
Между строк, вопрос на сегодня. Очень хочется в вечную актуальность.
Какие два наших «нестыкуемых» контекста можно столкнуть лбами, чтобы родился третий?
Тезис второй.
Креативность не про идею, а про тотальное, физическое и рисковое проживание.
Нижинский не придумывал хореографию. Он проживал её телом, вплоть до психического срыва. Он танцевал так, что это ломало каноны и его самого. «Весна священная» 1913 года — это не просто балет, это был публичный нервный срыв, оформленный как искусство. Публика свистела, критики рыдали, а история искусства сделала шаг вперёд, потому что кто-то решился шагнуть за край.
В современности похожее делает Марина Абрамович. Она доводит перформанс до физического и ментального предела, где искусство вдруг становится экзистенциальным опытом.
Креативность вообще часто работает на грани разрушения формы. Малевич рисовал не «про геометрию». Он вынес на холст метафизический крик. «Чёрный квадрат» — это приговор всей фигуративной живописи. А Шагал летал над Витебском не потому, что был сюрреалистом до сюрреализма, а потому что в его личной мифологии гравитация была отменена горем и любовью.
Тезис третий.
Креативность часто не история индивидуального гения, а результат работы творческого кластера. Задолго до того, как это стало мейнстримом.
Дягилевская труппа для меня — прототип антихрупкого стартапа. Никаких гарантий, вечный дефицит денег, еженощные премьеры. Но там была среда, где композитор спорил с хореографом до хрипоты, где художник перекраивал костюм прямо на танцоре, где неудача на премьере в Париже была круче, чем успех в Петербурге.
Креативность рождалась не в мастерских. Она рождалась в точке экстремального напряжения между гениальным эгоистом, гениальным перформером и гениальным продюсером. Это был управляемый взрыв.
И главный вывод, который нам оставила эта банда.
Креативность — это способ существования в точке разлома. Между Россией и Европой, между академизмом и варварством, между финансированием и банкротством. Она возникает не ради вдохновения, а как иммунный ответ на невозможность делать по-старому.
Их кризис, война, революция, эмиграция они превратили в топливо. Их хаос, скандалы, разрывы, безумие — в метод.
У более близких к нам современников мы видим похожие паттерны. Например, столь не любимый одним из моих друзей, но любимый мной Илья Кабаков соединил советский быт с философией инсталляции, превратив убогий коммунальный мир в универсальный символ. А кумир моего шестнадцатилетнего сына Tyler the Creator сплавил хип-хоп, джаз, нео-соул и визуальную эстетику девяностых и создал собственную вселенную Odd Future, которая на раннем этапе работала как закрытая творческая ячейка, где музыканты, дизайнеры и визионеры вместе создавали новую субкультуру.
В общем, пока видится так.
Чтобы рождать новое, нужно перестать его «рождать» и создать среду, где иначе не получится.
Как вариант, можно попробовать такой workflow.
Собрать труппу, а не отдел. Не подбирать похожих специалистов, а найти условного философа, инженера, художника и маркетолога, которые говорят на разных языках. Креативность рождается в переводе с одного языка на другой.
Ввести ритуал «сырого показа», как в театре, по принципу этюдов. Раз в неделю показывать незавершённое: полуготовый черновик, прототип с грубыми швами, сырые данные. Обсуждать не «как исправить», а «какие странные закономерности мы здесь случайно можем найти». Это, кстати, метод Нижинского. Исследование через действие.
И совсем хорошо бы легализовать факап как источник данных. Неудача — не провал, а самый честный результат эксперимента. Обсуждать провалы недели с вопросом: что мы узнали о клиенте, о себе, о процессе, когда всё пошло не так.
Креативные идеи не столько придумываются, сколько обнаруживаются в процессе системной работы с материалом, ограничениями и конфликтами.